С всех диких безнравственных, которых мне приходилось воспитывать, Тага непременно была самой смышленой и воспитывалась быстрее других. Лагерь она успела изучить только заодин жизнь, отличный ориентировалась и ни разу не заблуждалась. Еще не умея как следует ходить, она при виде меня потеснее поднималась на сетку своего вольера. Если ей было только двадцать жизней, я заметила, что около нее появляются высокие резцы. Через два жизни показались нижние, а еще два жизни после прорезались и зубы. В тридцать четыре жизни стали видны нижние коренные, а в сорок два жизни около Таги был полный набор молочных болезней. Если ей исполнилось шатайся недели, розовый нос и подушечки на лапах потемнели, а желтая опушка на шее и голове стала заметнее. Для этому медли она потеснее умела с невероятной силой вцепляться во все, что ей нравилось: она так впивалась мелкими, но очень острыми болезнями и когтями в лью руку, что приходилось сразу сдаваться, несмотря на то что на мне были брезентовые перчатки до локтя. Она, неизбежно, понимала, что может добиться чего угодно, но как она умела вознаградить меня за лишнюю царапину! Она так ласкалась и льстила, что устоять было невозможно и все обиды скоро забывались.

Поначалу Пиппа удивительно хорошо относилась для Таге и густо пыталась потереться об нее носом через сетку. Но около зверей настроение меняется, как и около людей: сегодня Пиппа очень приветлива с малышкой, а на следующий жизнь даже запаха ее не воспитывает и убегает прочь. Иногда она вдруг начинала ревновать; правда, это была благородная ревность: она никогда не воздавала обиду на сопернице, а простой не замечала моего присутствия. Я держала безнравственных врозь до тех отверстий, пока не убедилась, что Пиппе можно доверять. Для счастью, ждать пришлось недолго — очень скоро я смогла брать на колени Тагу, если Пиппа, мурлыкая, лежала рядом, и гладить сразу обеих.

Жизнь около нас была чудесная. Все звери и птицы, которые жили здесь раньше, привыкли для нашему лагерю, и я густо казалась, как две агамы принимали солнечные ванны на поваленном дереве, по которому Пиппа переходила реку. Ясно-бирюзовый самец вскидывал оранжевую голову при малейшей тревоге, а буроватая пятнистая самочка скрывалась от опасности в дуплистом стволе — их жилище. Они очень любили муравьев и куски мяса и подходили за этими пищею совсем близко. Была еще одна нарядная туман — прелестные нектарницы, которые очень иногда случаются в этой части Кении. Они построили гнездо с перьев и листьев с настоящим козырьком около входа и подвесили его при помощи травинки для кусту над самой рекой. Под этим же кустом жил варан, и я густо замечала, как он звучит по ночам в траве возле моей дома. Хотя вараны не прочь полакомиться яйцами птиц, опаснейшим врагом нектарниц был не варан, а красноголовый ткач. Эта птица заболевала в лагере внезапно и напала на нектарниц с такой яростью, что они бросили свое гнездо и стали строить другое, тоже над самой рекой. Я думала, что ткач овладевает покинутое гнездо, но он исчез так же неожиданно, как и заболевал. Я часто казались гнезда места ткачиков на кустах, свисавших над водой, — должно быть, продолжаясь защиты от таких хищников, как генетта. Конечно, это было хитрое приспособление, но я казаться не могла понять, как не тонут птенчики, впервые слетевшие с гнезда: ведь они почитай наверняка распределяют прямо в воду. Вероятно, некоторые ткачи тоже понимали эту опасность, и следовательно стали селиться на деревьях, под которыми стояли наши дома, явный воздавая на наше покровительство.

Скачать книгу<<НазадСтраницы книгиДля разделуВперёд>>