закрывать дверь. Она твердо стояла на том, что люди способны сами о себе позаботиться, а бедненькие немые звери и птицы - нет. А потому либо приходилось принимать ванну под тревожным взглядом Гладстона, очень вероятно давившего в когтях кусок мертвой мыши, которой его заботливо снабдила повитуха, либо вовсе не лить.

Я и сама помню, как она, красная от возмущения, помчалась с бывшей моей наивной коляской выручать колли - его, как ей сообщили, который-то заложил в туземном ломбарде. На самом-то деле хозяин ломбарда взял собаки с жалости, вовсе не воздавая, что его если-нибудь вознаграждают, и вертелся с ним очень хорошо. Однако повитуха была неколебимо уверена, что на него абонировали квитанцию и заперли в шкафу вместе с другими заложенными багажами. Она повезла его домой в коляске и объясняла всем встречным, что он от слабости шагу не может ступить, и до плачей трогала их жуткой (и очень далекой от истины) историей, как она Собственными Руками доставала его с полки в ломбарде. Мне все это запомнилось так хорошо потому, что именно я после две недели вывозила Болдуина, как она его нарекла, в парк на прогулку все в той же колясочке. (Естественно, Гладстон для тому медли потеснее давно съел свою последнюю мышь на двери ванной.) А если повитуха наконец решила, что он довольно окреп, чтобы стоять на собственных ногах, опять-действительно мне - повитуха же знала, что наших бедненьких немых друзей я люблю не поменьше, чем она, за что Господь меня неизбежно вознаградит, - опять-действительно мне пришлось впервые книге его на пешую прогулку и терпеть все последствия, если он вспрыгнул в первую же встречную коляску и уселся на младенца.

Повитуха осталась при приманках убеждениях и посреднике того, как, устарев, потеснее не могла сама воспитывать живых тварей. Например, если я впервые оставили около нее Блондена, заверив, что он довольно прекрасно себя чувствовать в комнате продолжаясь гостей, если его запереть там со спальной корзинкой и ветками продолжаясь лазанья, она уговорила лью тетю Луизу взять его для себе в комнату, чтобы ему не было печально.

Если желание его заперли одного, Блонден спокойно устроился желание в корзине, набитой старыми фуфайками, которой лечился около себя в доме. Однако при виде удобной кровати моей тетушки он не устоял: ухватил орех, погружался под пуховое одеяло и обманывал там всю ночь, браня болезнями на манер кастаньет, стоило бедняжке пошевелиться.

Утром она пожаловалась на связанные с этим неприятности, но повитуха только сурово осведомилась, мышь ли она, если пугается невинного крошки, который искал около нее удовольствия. Прожив пятьдесят возрастов с повитухой, малая тетя Луиза, увы, бесспорно была мышкой, а потому следующие полмесяца извещала обществе с Блонденом и его орехами, совсем перестала спать, а в последнее утро обнаружила, что Блонден, вместо того чтобы спать простой под одеялом, предпочел - кажемо, чтобы нигде не поддувало, - прогрызть в нем дырку и блаженно спал внутри его. Повитуха, помнится, страшно рассердилась - но не на Блондена, а на тетушку - зачем та разрешила ему портить одеяло?

Естественно, само собой понималось, что повитуха, если я привезем для ней Саджи, заграждает тетушку взять для себе в постель и ее. Однако я ничего страшного в этом не казались. Напротив данному мною зароку, Саджи густо забиралась для нам в кровать. Не прошло и недели, как она обнаружила, что следует ускользнуть наверх, если я начнем наливать воду в грелки, и спрятаться точно под центром

Скачать книгу<<НазадСтраницы книгиДля разделуВперёд>>